07 июня 2010 / Новости Региона
Информагентство Cxid.info продолжает публикацию серии очерков известного луганского историка Валерия Снегирева.
Предупреждали немецкие наземные службы радиоперехвата находившихся в воздухе пилотов люфтваффе и начиналось. Бомбардировщики сворачивали с боевого курса, штурмовики плотнее сбивались в строй, поднимались с аэродромов резервные и дежурные эскадрильи истребителей.
Алекса́ндр Ива́нович Покры́шкин (6(19).03.1913 — 13.11.1985) — советский легендарный летчик-ас, второй по результативности пилот-истребитель среди летчиков стран Антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне. Первый трижды Герой Советского Союза. Всего за годы войны Покрышкин совершил 650 вылетов, провел 156 воздушных боев, сбил 59 вражеских самолетов лично и 6 – в группе. Из 65 его официальных побед только 6 были одержаны в последние два года войны. Маршал авиации (1972).
Свой первый орден Ленина Покрышкин получил в луганском небе зимой 1941 года как разведчик. Покрышкин, управляя МиГ-3, взлетел, несмотря на грязь и дождь, после того, как двое других пилотов разбились, пытаясь взлететь. Его задание состояло в том, чтобы определить местонахождение танков фон Клейста, который был остановлен, а затем был потерян советской разведкой. После того как он, несмотря на кончавшееся топливо и тяжелые погодные условия, смог вернуться и доложить эту важную информацию, он был награжден.
Сам летчик неоднократно вспоминал о том случае:
Здесь, на юге, фронт проходил по реке Миусу. Дошел до нас и недавний случай на Миусе. Однажды при штурмовке самолет Вадима Фадеева был поврежден. Ему пришлось сесть на нейтральной полосе, между траншеями. Вадиму удалось под обстрелом добежать до своих. Наши пехотинцы с удивлением окружили летчика богатырского сложения. Стремясь спасти свой самолет, Вадим тут же договорился с командиром об атаке.
- Вперед! За Родину! - крикнул Фадеев. Его мощный басовитый голос услышал весь батальон.
Бойцы выскочили из траншеи и с криками «Ура!» бросились на высоту. Эта атака была такой неожиданной и такой решительной, что гитлеровцы не успели опомниться. Наши воины вскочили во вражескую траншею, перебили фашистов, захватили высоту и организовали ее оборону.
Вадим Фадеев с помощью бойцов оттащил свой И-16 в безопасное место.
Командир стрелковой дивизии поблагодарил Фадеева за помощь в захвате господствующей высоты, затем пригласил к себе на КП пообедать и выделил автомашину для буксировки самолета.
Штаб дивизии находился в поселке Ровеньки. Здесь я встретил много старых знакомых. Принимая из рук комдива орден, каждый невольно вспоминал и тех, кто не дожил до этого радостного дня. После вручения наград состоялась конференция, на которой с докладом выступил инженер дивизии. Он говорил о современной авиации – нашей и фашистской, старался всячески доказать превосходство отечественных самолетов – МИГ-3, И-16, «чайки» – над немецкими.
После доклада попросили выступить летчиков — поделиться боевым опытом и высказать свое мнение о наших и вражеских истребителях. Слово предоставили мне. Сравнивая МИГ-3 с МЕ-109, я откровенно сказал, что наш самолет, несмотря на многие его достоинства, все-таки очень тяжел и на малых высотах уступает «мессершмитту» в маневренности. Слабовато у него и вооружение. В заключение я пожелал советским авиаконструкторам побыстрее создать новые, более совершенные машины. Мои слова были сразу же расценены как непатриотические. Я-де, мол, не прославляю отечественную боевую технику, а пытаюсь дискредитировать ее. Получив такую пощечину, вряд ли кто захочет откровенно высказывать свое мнение. И я решил больше никогда не выступать на подобного рода совещаниях. В полк возвратился в подавленном состоянии. Лишь боевые вылеты помогли освободиться от этого неприятного осадка на душе. Боевая работа полка оставалась прежней: разведка, штурмовка вражеских войск и аэродромов. Летали почти по одним и тем же маршрутам, на одни и те же объекты. В такую погоду мы летали с Искриным парой или одиночно на «свободную охоту». Уничтожали паровозы на перегонах, автомашины на дорогах.
Как-то выдался очень морозный день. Взлетать надо было срочно – требовалось произвести разведку на дороге. Я не успел надеть лицевую маску. И за это здорово поплатился. Техник в спешке не смог хорошо очистить от снега часть фюзеляжа. В полете хлопья кружились по кабине, снег прилипал к лицу, таял. А мне было не до этого; следил за местностью, искал цели. Да и за воздухом нужно было зорко наблюдать. После посадки техник самолета, глянув на меня, тревожно произнес:
- Товарищ капитан! Вы же все лицо обморозили! Надо быстро что-то делать!…
Вот и пилот-истребитель. Летчик-универсал!
… В канун 1942 года на нашем фронте наступило затишье. Даже авиация не проявляла обычной активности. В полку и дивизии подводили итоги, подсчитывали, кто сколько совершил боевых вылетов и сбил вражеских самолетов. И на войне у нас было развернуто социалистическое соревнование. Через пару месяцев, закончив программу, подразделение вернулось на аэродром близ шахты Свердловской, где базировался полк. Пока мы занимались подготовкой молодого пополнения, на нашем фронте произошли некоторые изменения. Была проведена зимняя наступательная операция, освобожден населенный пункт Барвенково-Лозовая. Изменилось и главное направление действий нашего полка с Таганрогского на Донбасс. Этот район с плотно расположенными городами был очень сильно насыщен зенитными средствами противника. С улучшением погоды противодействие вражеской авиации, в том числе и истребителей союзников Германии, становилось более активным.
Чувствовалось, что противник сосредоточивает свои силы в Донбассе. Наше командование требовало усиления разведки этого района.
Летали мы по-прежнему на стареньких, залатанных МИГах и «ишачках». Вооруженные реактивными снарядами И-16 казались нам все еще надежными и даже грозными истребителями. Один бой мне особенно хорошо запомнился. Как-то группа МИГов отправилась на штурмовку вместе с шестеркой И-16 соседнего полка. Когда мы сбросили бомбы и отстрелялись, на нас вдруг навалились двенадцать итальянских истребителей «макки». Они шли развернутым фронтом, крыло к крылу. Первой ринулась в лобовую атаку эскадрилья И-16. Мы были немного в стороне и стали набирать высоту, чтобы атаковать противника сразу вслед за «ишаками». «Макки» перед опасностью сомкнулись еще плотнее. Когда они подошли на дальность выстрела реактивного снаряда, один И-16 залпом выпустил по ним шесть своих «эрэсов». Словно огненные стрелы, снаряды понеслись навстречу вражеской группе и, взорвавшись, поразили сразу пять самолетов. Это произошло у всех на глазах. Пять «макки» вспыхнули и рухнули на землю. Уцелевшие шарахнулись в сторону и бросились наутек. Более удачного залпа «эрэсами» я не видел за всю войну…
… Март принес с собой яркое солнце, ясное небо. Полеты одиночных разведчиков в подобной воздушной обстановке изжили себя. Однако руководство дивизии не учло это. Нас продолжали по инерции посылать одиночными экипажами. Между тем в Донбассе, где противник ускоренно сосредоточивал войска, появились сильные патрули истребителей, нарастала мощность зенитного огня. В подобной воздушной обстановке одиночный разведчик чувствовал порой себя просто обреченным. Если быть объективным, то следует, к сожалению, признать: противник в воздухе имел явное количественное и тактическое преимущество. Когда ты один в небе и за тобой охотится враг, психологическое состояние летчика крайне напряженное. Небо кажется чужим, враждебным. Рядом с тобой нет даже напарника, присутствие которого развеяло бы чувство одиночества, повысило уверенность в успехе боевого вылета.
Визуальная разведка замаскированных объектов противника велась на малой высоте. Летчик обязан избегать воздушного боя, уметь уйти от вражеских истребителей, прикрывающих объект с неба, и зенитных средств. Его задача фактически «выкрасть» данные, правдиво, четко и полно доложить о результатах полета. Все это требует высокой самодисциплины, исключительного самообладания и тактического мастерства. Нужно глубоко знать противника, его силы и средства, приемы борьбы. Можно перечислить еще немало качеств, без которых разведчику не добиться успеха. Нужна и храбрость: умение пройти сквозь огонь зенитных пушек и пулеметов, не допустив при этом тактических ошибок. Одиночный разведчик, как и минер, ошибается только раз…
В начале апреля наш полк перелетел на полевой аэродром на окраине Краснодона. Никто из нас тогда, конечно, не предполагал, что этот небольшой шахтерский городок станет известным не только у нас в стране, но и во всем мире. Молодые патриоты, комсомольцы прославят его своей героической борьбой с немецкими захватчиками.
В Краснодоне произошло важное событие в моей жизни. На аэродроме, у самолетов, состоялось партийное собрание. На нем я был принят в ряды Коммунистической партии. Чуть позже комиссар полка Михаил Акимович Погребной вручил мне партийный билет.
Немецкая авиация в ту зиму подновила свою технику. На нашем фронте вместо «хеншеля-126» над передним краем стала летать «рама» — «фокке-вульф-189». Вскоре наши наземные войска ее просто возненавидели. Она подолгу висела над артпозициями и окопами, корректируя огонь своей артиллерии. Наши пехотинцы не знали, что предпринять против этого наводчика. Они связывали с «рамой» все неприятности: внезапные артиллерийские обстрелы, налеты «юнкерсов», тяжелые потери, неудачные контратаки. И если наш истребитель сбивал ФВ-189, ему аплодировали все, кто наблюдал за боем. Летчики тоже считали за большую удачу свалить корректировщика на землю…
Лавриненков тоже пострадал от немецкой «рамы» — воздушного разведчика и корректировщика «фокке-вульф-189». Он атаковал ее над рекой Миус, там же, где пострадал Березкин, когда во время атаки столкнулся с ней. «Рама» свалилась на землю, а за ней на парашюте и Лавриненков. При раскрытии парашюта оторвало пистолет. На немецкой территории его схватили солдаты, что называется, «за ноги». При нем не было ни орденов, ни документов — только в кармашке гимнастерки последнее письмо из дому.
— Лавриненкоф? Это фамилия нам известно, — обрадовался производивший допрос немецкий офицер. Капитан, конечно, отрицал, что это его фамилия. Но у немецких разведчиков нашелся альбом фотографий летчиков, среди которых легко можно было узнать характерное, бровастое лицо Лавриненкова. Отпираться дальше было невозможно. На летчика навалились с расспросами о дислокации, о боевых машинах наших полков. Говорить об этом или не говорить — полностью зависело от Лавриненкова, его идейной стойкости, убеждений. Он молчал. Его били. Он молчал.
В простой хате донецкого села, где происходил этот допрос, применялись методы гестаповского застенка… Немцам не оставалось ничего другого, как отправить Лавриненкова в глубокий тыл. Авось там развяжут ему язык ужасы концлагерей и изощренные пытки. Но на всякий случай, чтобы расположить летчика к себе своим обхождением, Лавриненкова и еще одного нашего летчика-штурмовика направили в тыл не этапным порядком, не в товарняке, а в купе пассажирского вагона, за компанию с немецкими офицерами, ехавшими домой в отпуск. И Лавриненков решил твердо: бежать, обязательно бежать, удача или гибель — все равно. Нужен был только момент. А его можно было выбрать лишь ночью.
Вот и наступила уже последняя ночь. Поезд подходил к Одессе. Конвоиры, поставив на колени и открыв свои набитые бутылками и консервами чемоданы, увлеклись едой. Автоматы отложены в сторону. Лавриненков и штурмовик сделали вид, что крепко спят. Штурмовик все время держался за гимнастерку Лавриненкова, чтобы по первому его движению броситься вместе с ним. Дыхание сдавливалось, прерывалось непреодолимым волнением. Пировавшие за столиком о чем-то заспорили. Вот они оба наклонились к чемодану, что-то пересчитывая и укладывая.
Настала долгожданная минута. Лавриненков стукнул по чемодану. Все, что было в нем, полетело на конвоиров. Крик в купе. Советские летчики выбросились из вагона на полном ходу поезда. Удар о землю, кувыркание. Выстрелы, вспышки огня, свист пуль. Поезд отправился дальше.В деревне летчики обменяли все, что было на них и при них, на простую одежду и побрели на восток. Не скоро они, заросшие бородами, в лохмотьях, попали в один из местных партизанских отрядов и стали его бойцами. Через некоторое время их перевезли на самолете через линию фронта, и они возвратились в часть. Здесь должна была начаться проверка заподозренных в таком «легком» бегстве из плена. И она бы, эта проверка, возможно, затянулась надолго, если бы наша армия не освободила то село, где немецкие разведчики допрашивали Лавриненкова. Старики, ютившиеся в каморке этой хаты, все слышали, что происходило за стеной. Они с восхищением вспоминали молодого бровастого летчика, который «мовчав як камень»...
А ведь и сам Покрышкин едва не попал под трибунал в результате такой проверки.
Зимой 1942 его полк был отозван с фронта, чтобы освоить новый тип американского истребителя P-39 Аэрокобра. Во время тренировок Покрышкин часто расходился во мнениях с новым командиром полка Исаевым, который не принимал критики Покрышкиным советской военной авиадоктрины. Командир сфабриковал дело против Покрышкина в полевом суде, обвинив его в трусости, отсутствии субординации и неподчинении приказам. Однако высшая инстанция оправдала его.
…В налетах на Изюм, Сватово, Старобельск наш полк вместе с бомбардировщиками и ИЛами крепко сколотил новый боевой порядок — «этажерку».(а ее до сих пор считают,»кубанской»-В.С.). И хотя обстановка в небе оставалась напряженной, мы не потеряли ни одного своего «Ильюшина» или СУ-2. В эти дни нашему полку на аэродроме в Славяносербске командующий воздушной армией генерал К. А. Вершинин вручил гвардейское знамя, и мы, стоя на коленях, приняли священную клятву гвардейцев: сражаться за Родину до последнего вздоха.
В 1942 году Сталин званиями гвардейскими не разбрасывался.
…Наш полк, уже носивший имя гвардейского, был накануне серьезных боевых испытаний. Прорыв нашей обороны под Харьковом разрастался в новую катастрофу. Туда и направлялся полк. Виктор Петрович хотел, чтобы я был вместе со всеми: мой опыт, мои руки бойца были нужны, очень нужны полку. Немцы наводили переправы на Северном Донце, как год тому назад — на Пруте. Истребители разведывали переправы, штурмовали войска, занимавшие плацдармы. Однако здесь почти каждый вылет истребителей происходит в содружестве с ИЛами. Эти ширококрылые, упрямые горбатые машины занимают добрую половину аэродрома. Весенние облака. Голубое небо. Зеленый простор внизу.
Белые горы Лисичанска. Их сразу фиксирует память. В каждом полете перво-наперво будешь искать глазами этот ориентир.
Дым расползся по берегу Донца. СУ-2 с ходу сбрасывают бомбы на переправы, на войска. С разворота они устремляются домой. Первое звено быстро отрывается. Второе также. Передо мной уже не строй эскадрилий, а то, что мы пренебрежительно называем «колбаса». Вот и прикрой их, если они так растянулись. Каждый из них спешит на свой аэродром. А «мессершмитты» на высоте поджидали именно этих минут беспечности. Они вывалились из-за облаков несколькими парами. Их восемь, нас шесть. Вступать с истребителями в драку им ни к чему, им цель нужна поважнее. Я понял их тактику с первого захода. Они сразу полезли на отставших бомбардировщиков. Мы с Бережным бросились «мессершмиттам» наперерез, стреляя в упор. «Мессеры», выйдя из атаки, взмыли к облакам. Один с дымом потянул на запад, сопровождать его отвалил еще один…
…Где-то севернее Миллерова Середа искал наши танки, потерявшие связь со штабом. Большую группу танков. Своих! Никто ничего не знал о них после того, как штабу стало известно, что они остались там, за Миллеровом, без горючего. Предполагалось, что они окопались и вели бои, как артиллерия. Середа облетел, осмотрел весь заданный район, но танков не обнаружил. Он уже решил идти домой, как увидел на дороге небольшую колонну солдат. Это были наши пехотинцы, и шли они по направлению от фронта на Миллерово. Не мог Середа возвратиться домой, не добыв сведений о танках, не выполнив приказа. И он, выбрав ровное поле, сел на своем истребителе возле колонны. Он обрадовался, увидев наших солдат. Они остановились, но никто не подходил. Почему они все безоружны?
Середа, не выключая мотора, выскочил из кабины и остановился около крыла. Обстановка показалась ему подозрительной, и он не решился отходить от самолета. Отсюда стал подзывать к себе солдат. Один из них подошел к нему. Наш, но почему он без петлиц на гимнастерке и без ремня?
— Танков здесь не видели?
— Каких танков?
— Наших, конечно.
— Нет, не видели.
— Откуда идете?
— Нас ведут... в плен. За колонной спрятались немцы.
— У, гад! — воскликнул Середа. — Почему же не сказал сразу!
Пока он залезал в кабину, по нему успели выпустить несколько очередей немецкие автоматчики, сопровождавшие колонну военнопленных. Один из них подбежал очень близко, разряжая свой автомат. Середа рывком дал газ, резко развернул самолет, свалил несколько немцев крылом, струей воздуха. Разбежался, взлетел. Был тяжело ранен. Терял сознание. Еле удерживал ручку управления. Наверное, по этой причине полетел прямо на юг, к морю. В санчасти, куда доставили Середу, летчик прежде всего попросил сообщить в полк о прорыве нашего фронта. Его рассказ молниеносно облетел весь аэродром. Так он дошел и до меня.
Слушая этот рассказ, я представлял, что происходит теперь под Миллеровом, мысленно видел колонну военнопленных... Трудно было понять наше положение, если оно привело к такой сдаче в плен. Но меня возмущало поведение того солдата, который не мог сразу сказать летчику, чтобы немедленно взлетал. Неужели он посчитал, что истребитель умышленно сел за линией фронта?
На следующее утро я с группой ЯКов вылетел сопровождать СУ-2 на бомбежку вражеских войск. Странная сложилась ситуация: мы летели на запад, а с севера, окружая нас, наступали немецкие части.
С боевого задания я возвращался в прескверном настроении. Перед глазами стояли только что виденные неприятные картины. Степные дороги за Миллеровом были буквально забиты вражескими войсками. Чувствовалось, что на этом участке противник сосредоточил большие силы. Танки его находились уже у нас в тылу. Гитлеровцы по-прежнему господствовали в воздухе. Опять приходилось воевать на нервах и крови. Подлетая к Миллерову, я стал внимательно следить за воздухом. Аэродром обнаружить было не так сложно: над ним почти всегда кружат самолеты…
…На Кубани я почти все время воевал на самолете под № 13, сбил на нем более двух десятков вражеских машин. Когда пришли новые «аэрокобры», я решил заменить свою на одну из них, более мощную по вооружению. Мою передали Степанову. Он не пожелал летать на «тринадцатой», и ему дорисовали 0. В первом же бою его сбили. Сейчас на моей машине трехзначный номер, и мне приказали не называть себя по фамилии, потому что немецкие истребители уже охотились за мной. Попробовав представиться летчикам этой цифрой, я чуть не сломал себе язык. У ребят эта тарабарщина вызывала общий смех. «Нарисуйте мне сотку, — сказал я. — Я сотка, я сотка. Кратко и хорошо, не правда ли?» С тех пор я летал на самолете под №100…
В большинстве вылетов Покрышкин брал на себя самую трудную задачу — сбить лидера. Как он понял из опыта 1941-1942 гг., подбить лидера значило деморализовать противника и часто этим заставить его вернуться на свой аэродром. Вторую Звезду Героя Советского Союза Покрышкин получил 24 августа 1943. 19 августа 1944, после 550 боевых вылетов и 53 официальных побед, Покрышкин был награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза в третий раз. Он стал первым трижды Героем Советского Союза. Участвовал в параде Победы 1945 года как знаменосец 1-го Украинского фронта.
Спустя 65 лет помните, почему звучало в эфире: «Ахтунг, ахтунг, Покрышкин в воздухе!»
Новости
Выезд за границу не нужно согласовывать. Свободное перемещение.
Страны члены ЕС призвали ввести новый налог. На ком скажутся новые антикризисные меры.
Крупнейшее нарушение доверия в истории цифровых технологий.
Страстная неделя с 6 по 12 апреля для некоторых знаков выдастся очень сложной.
Над Германией, Италией и Австрией в воскресенье, 5 апреля, наблюдали яркий огненный шар.
На крупных жд вокзалах Германии введен алкогольный запрет. Что можно и чего нельзя.
Скоро родители в Германии смогут сами выбирать гендер для своего ребенка.
Координация действий и маршруты эвакуации населения 10 стран ЕС.
13-летний выходец с Ирака избил в Лейпциге водителя автобуса. Пострадавший в коме.
В северной Германии традиционная пасхальная забава обернулась национальной трагедией.